Неточные совпадения
На
берегу, около обломков лодки, сидел человек в фуражке с выцветшим околышем, в странной одежде, похожей на женскую кофту, в штанах с лампасами, подкатанных выше колен; прижав ко груди каравай хлеба, он резал его ножом, а рядом с ним, на песке, лежал большой, темно-зеленый арбуз.
И, на волнах витязя лелея,
Рек Донец: «Велик ты, Игорь-князь!
Русским землям ты принес веселье,
Из неволи к дому возвратясь».
— «О река! — ответил князь. — Немало
И тебе величья! В час ночной
Ты на волнах Игоря качала,
Берег свой серебряный устлала
Для него
зеленою травой.
И когда дремал он под листвою,
Где царила сумрачная мгла,
Страж ему был гоголь над водою,
Чайка князя в небе стерегла».
Он ехал
берегом широкого озера, из которого вытекала речка и вдали извивалась между холмами; на одном из них над густою
зеленью рощи возвышалась
зеленая кровля и бельведер огромного каменного дома, на другом пятиглавая церковь и старинная колокольня; около разбросаны были деревенские избы с их огородами и колодезями.
Они отошли в кусты. Им следовало бы теперь повернуть к лодке, но Грэй медлил, рассматривая даль низкого
берега, где над
зеленью и песком лился утренний дым труб Каперны. В этом дыме он снова увидел девушку.
На одном
берегу ряд грязноватых пакгаузов, домов, длинных заборов;
зелени нигде не видать; изредка выбегают на солнце из-за каменной ограды два-три банановые листа.
Направо идет высокий холм с отлогим
берегом, который так и манит взойти на него по этим
зеленым ступеням террас и гряд, несмотря на запрещение японцев. За ним тянется ряд низеньких, капризно брошенных холмов, из-за которых глядят серьезно и угрюмо довольно высокие горы, отступив немного, как взрослые из-за детей. Далее пролив, теряющийся в море; по светлой поверхности пролива чернеют разбросанные камни. На последнем плане синеет мыс Номо.
Много
зеленых посевов, кое-где деревеньки, то на скатах гор, то у отмелей, близ самых
берегов.
Везде уступы, мыски или отставшие от
берега, обросшие
зеленью и деревьями глыбы земли. Местами группы
зелени и деревьев лепятся на окраинах утесов, точно исполинские букеты цветов. Везде перспектива, картина, точно артистически обдуманная прихоть!
На другой день утром мы ушли, не видав ни одного европейца, которых всего трое в Анжере. Мы плыли дальше по проливу между влажными, цветущими
берегами Явы и Суматры. Местами, на гладком зеркале пролива, лежали, как корзинки с
зеленью, маленькие островки, означенные только на морских картах под именем Двух братьев, Трех сестер. Кое-где были отдельно брошенные каменья, без имени, и те обросли густою
зеленью.
И теперь воды морской нет, ее делают пресною, за пять тысяч верст от
берега является блюдо свежей
зелени и дичи; под экватором можно поесть русской капусты и щей.
За городом дорога пошла
берегом. Я смотрел на необозримый залив, на наши суда, на озаряемые солнцем горы, одни, поближе, пурпуровые, подальше — лиловые; самые дальние синели в тумане небосклона. Картина впереди — еще лучше: мы мчались по большому
зеленому лугу с декорацией индийских деревень, прячущихся в тени бананов и пальм. Это одна бесконечная шпалера
зелени — на бананах нежной, яркой до желтизны, на пальмах темной и жесткой.
Когда будете в Маниле, велите везти себя через Санта-Круц в Мигель: тут река образует островок, один из тех, которые снятся только во сне да изображаются на картинах; на нем какая-то миньятюрная хижина в кустах; с одной стороны
берега смотрятся в реку ряды домов, лачужек, дач; с другой —
зеленеет луг, за ним плантации.
Бледная
зелень ярко блеснула на минуту, лучи покинули ее и осветили гору, потом пали на город, а гора уже потемнела; лучи заглядывали в каждую впадину, ласкали крутизны, которые, вслед за тем, темнели, потом облили блеском разом три небольшие холма, налево от Нагасаки, и, наконец, по всему
берегу хлынул свет, как золото.
Уж я теперь забыл, продолжал ли Фаддеев делать экспедиции в трюм для добывания мне пресной воды, забыл даже, как мы провели остальные пять дней странствования между маяком и банкой; помню только, что однажды, засидевшись долго в каюте, я вышел часов в пять после обеда на палубу — и вдруг близехонько увидел длинный, скалистый
берег и пустые
зеленые равнины.
Бухта большая;
берега покрыты непроходимою кудрявою
зеленью.
Мы дошли до какого-то вала и воротились по тропинке, проложенной по
берегу прямо к озерку. Там купались наши, точно в купальне, под сводом
зелени. На
берегу мы застали живописную суету: варили кушанье в котлах, в палатке накрывали… на пол, за неимением стола. Собеседники сидели и лежали. Я ушел в другую палатку, разбитую для магнитных наблюдений, и лег на единственную бывшую на всем острове кушетку, и отдохнул в тени. Иногда врывался свежий ветер и проникал под тент, принося прохладу.
Мы завидели мыс Номо, обозначающий вход на нагасакский рейд. Все собрались на юте, любуясь на
зеленые, ярко обливаемые солнцем
берега. Но здесь нас не встретили уже за несколько миль лодки с фруктами, раковинами, обезьянами и попугаями, как на Яве и в Сингапуре, и особенно с предложением перевезти на
берег: напротив!
Мы стали прекрасно. Вообразите огромную сцену, в глубине которой, верстах в трех от вас, видны высокие холмы, почти горы, и у подошвы их куча домов с белыми известковыми стенами, черепичными или деревянными кровлями. Это и есть город, лежащий на
берегу полукруглой бухты. От бухты идет пролив, широкий, почти как Нева, с
зелеными, холмистыми
берегами, усеянными хижинами, батареями, деревнями, кедровником и нивами.
Берег верстах в трех; впереди ныряет в волнах низенькая портсмутская стена, сбоку у ней тянется песчаная мель, сзади нас
зеленеет Вайт, а затем все море с сотней разбросанных по неизмеримому рейду кораблей, ожидающих, как и мы, попутного ветра.
Берег — одна
зеленая кайма.
— В Напу, или в Напа-Киян: вон он! — отвечал Фуругельм, указывая через ручей на кучу черепичных кровель, которые жались к
берегу и совсем пропадали в
зелени.
Я шел по горе; под портиками, между фестонами виноградной
зелени, мелькал тот же образ; холодным и строгим взглядом следил он, как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы, как катили бочки к
берегу и усылали вдаль, получая за это от повелителей право есть хлеб своей земли.
Передвинешься на средину рейда — море спрячется, зато вдруг раздвинется весь залив налево, с островами Кагена, Катакасима, Каменосима, и видишь мыс en face [спереди — фр.], а
берег направо покажет свои обработанные террасы, как исполинскую
зеленую лестницу, идущую по всей горе, от волн до облаков.
Земли нет: все леса и сады, густые, как щетка. Деревья сошли с
берега и теснятся в воду. За садами вдали видны высокие горы, но не обожженные и угрюмые, как в Африке, а все заросшие лесом. Направо явайский
берег, налево, среди пролива,
зеленый островок, а сзади, на дальнем плане, синеет Суматра.
Берег темен; но вдруг луч падал на какой-нибудь клочок, покрытый свежим всходом, и как ярко
зеленел этот клочок!
Местами по
берегу растут бананы, достояние поселенцев, — этот хлеб жарких стран, да продолговатые
зеленые лимоны: во вкусе их есть какая-то затхлость.
Берег ручья, скаты горы — все потонуло в
зелени.
Иногда на другом конце заведут стороной, вполголоса, разговор, что вот
зелень не свежа, да и дорога, что кто-нибудь будто был на
берегу и видел лучше, дешевле.
По вершинам кое-где белеет снег или песок; ближайший к морю
берег низмен, песчан, пуст;
зелень — скудная трава; местами кусты; кое-где лепятся деревеньки; у
берегов уныло скользят изредка лодки: верно, добывают дневное пропитание, ловят рыбу, трепангов, моллюсков.
Европейские дачи, деревеньки,
берега — все тонет в
зелени; везде густая трава и пальмы.
Дуб повернул и стал держаться лесистого
берега. На
берегу виднелось кладбище: ветхие кресты толпились в кучку. Ни калина не растет меж ними, ни трава не
зеленеет, только месяц греет их с небесной вышины.
Он не без смущения завидел дымок, вьющийся из труб родной кровли, раннюю, нежную
зелень берез и лип, осеняющих этот приют, черепичную кровлю старого дома и блеснувшую между деревьев и опять скрывшуюся за ними серебряную полосу Волги. Оттуда, с
берега, повеяла на него струя свежего, здорового воздуха, каким он давно не дышал.
Пока земля прикрыта дерном, она может еще сопротивляться воде, но как только цельность дернового слоя нарушена, начинается размывание. Быстро идущая вода уносит с собой легкие частицы земли, оставляя на месте только щебень. От ила, который вместе с пресной водой выносится реками, море около
берегов, полосой в несколько километров, из темно-зеленого становится грязно-желтым.
Растительное сообщество по
берегам протоков состояло из кустарниковой ольхи с резкими жилками на крупных листьях; перистого боярышника, который имеет серую кору, клиновидные листья и редкие шипы; рябины бузинолистной с темно-зелеными листьями и с крупными ярко-красными плодами; жимолости съедобной, ее легко узнать по бурой коре, мелкой листве и удлиненным ягодам темно-синего цвета с матовым налетом, и наконец даурского луносемянника, вьющегося около других кустарников.
С северо — востока, от
берегов большой реки, с северо — запада, от прибережья большого моря, — у них так много таких сильных машин, — возили глину, она связывала песок, проводили каналы, устраивали орошение, явилась
зелень, явилось и больше влаги в воздухе; шли вперед шаг за шагом, по нескольку верст, иногда по одной версте в год, как и теперь все идут больше на юг, что ж тут особенного?
Незаметно плывет над Волгой солнце; каждый час всё вокруг ново, всё меняется;
зеленые горы — как пышные складки на богатой одежде земли; по
берегам стоят города и села, точно пряничные издали; золотой осенний лист плывет по воде.
20 декабря мы употребили на переход от Бикина. Правый
берег Бягаму — нагорный, левый — низменный и лесистый. Горы носят китайское название Бэй-си-лаза и Данцанза. Голые вершины их теперь были покрыты снегом и своей белизной резко выделялись из темной
зелени хвои.
Место, где раскинулись палатки, было восхитительно: на высоком
берегу безымянной речушки, в двух шагах от тенистой березовой рощи; кругом волновалась густая
зеленая трава, точно обрызганная миллионами пестрых лесных цветочков.
Слева близко
зеленел Сахалин, именно та его пустынная, девственная часть, которой еще не коснулась каторга; справа в ясном, совершенно прозрачном воздухе еле-еле мерещился Татарский
берег.
День был тихий и ясный. На палубе жарко, в каютах душно; в воде +18°. Такую погоду хоть Черному морю впору. На правом
берегу горел лес; сплошная
зеленая масса выбрасывала из себя багровое пламя; клубы дыма слились в длинную, черную, неподвижную полосу, которая висит над лесом… Пожар громадный, но кругом тишина и спокойствие, никому нет дела до того, что гибнут леса. Очевидно,
зеленое богатство принадлежит здесь одному только богу.
Местами течет она по задворкам, мимо огородов; тут
берега у нее
зеленые, поросшие тальником и осокой; когда я видел ее, на ее совершенно гладкую поверхность ложились вечерние тени; она была тиха и, казалось, дремала.
Берег весело
зеленеет на солнце и, по-видимому, прекрасно обходится без человека.
Горохов мыс выдавался в Ключевую
зеленым языком. Приятно было свернуть с пыльной дороги и брести прямо по
зеленой сочной траве, так и обдававшей застоявшимся тяжелым ароматом. Вышли на самый
берег и сделали привал. Напротив, через реку, высились обсыпавшиеся красные отвесы крутого
берега, под которым проходила старица, то есть главное русло реки.
Не доезжая верст пяти, «Первинка» чуть не села на мель, речная галька уже шуршала по дну, но опасность благополучно миновала. Вдали виднелись трубы вальцовой мельницы и стеаринового завода,
зеленая соборная колокольня и новое здание прогимназии. Галактион сам командовал на капитанском мостике и сильно волновался. Вон из-за мыса выглянуло и предместье. Город отделялся от реки болотом, так что приставать приходилось у пустого
берега.
Дорога шла правым степным
берегом, где
зеленым ковром расстилались поемные луга, а за ним разлеглась уже степь, запаханная только наполовину.
Они поехали сначала
берегом вверх, а потом свернули на тропу к косцам. Издали уже напахнуло ароматом свежескошенной травы. Косцы шли пробившеюся широкою линией, взмахивая косами враз. Получался замечательный эффект: косы блестели на солнце, и по всей линии точно вспыхивала синеватая молния, врезывавшаяся в
зеленую живую стену высокой травы. Работа началась с раннего утра, и несколько десятин уже были покрыты правильными рядами свежей кошенины.
Именно ведь тем и хорош русский человек, что в нем еще живет эта общая совесть и что он не потерял способности стыдиться. Вот с победным шумом грузно работает пароходная машина, впереди движущеюся дорогой развертывается громадная река, точно бесконечная лента к какому-то приводу,
зеленеет строгий хвойный лес по
берегам, мелькают редкие селения, затерявшиеся на широком сибирском приволье. Хорошо. Бодро. Светло. Жизнь полна. Это счастье.
Писарь сумрачно согласился. Он вообще был не в духе. Они поехали верхами. Поповский покос был сейчас за Шеинскою курьей, где шли заливные луга. Под Суслоном это было одно из самых красивых мест, и суслонские мужики смотрели на поповские луга с завистью. С высокого правого
берега, точно браною
зеленою скатертью, развертывалась широкая картина. Сейчас она была оживлена сотнями косцов, двигавшихся стройною ратью. Ермилыч невольно залюбовался и со вздохом проговорил...
Садясь в лодку, Полуянов оглянулся на
берег, где оставалась и
зеленая трава и вольная волюшка. Он тряхнул головой, перекрестился и больше ни на что не обращал внимания.
Бежит, стрелой летит пароход.
Берега то и дело меняются. Вот они крытые густой изумрудной
зеленью, вот они обнаженные давними оползнями, разукрашенные белыми, зеленоватыми, бурыми и ясно-красными лентами опоки. Впереди желтеют пески левого
берега и пески отмелей; видится, будто бы водный путь прегражден, будто не будет выхода ни направо, ни нáлево. Но вот выдвинулся крутой мыс, снизу доверху облепленный деревянными домиками, а под ним широкая, синеводная Сура, славная своими жирными, янтарными стерлядями.